Лишь один человек в четыре часа ночи стоял на палубе. И несомненно, лишь безумец мог рискнуть выбраться сюда сейчас, когда на черном как смоль небе не видно было ни луны, ни звезд, насквозь пронизывал ревущий ветер, ливший в угрюмой мгле дождь свирепо хлестал по палубе «Неустрашимого», новейшего эсминца во флоте Ее Величества, и тучи брызг, вздымавшихся над корабельным носом, рушились, вихрясь и разливаясь потоками струй, утекая сквозь перила обратно в бурную морскую бездну. Следивший на мостике за показаниями приборов капитан прикидывал, не сбавить ли скорость, поскольку этого крайне странного пассажира вот-вот, пожалуй, смоет за борт.

Курс и скорость капитан Уильям Ронслей держал твердо. Чуткое моряцкое ухо постоянно прислушивалось к ритму мерно стучавших внизу мощных двигателей — сработанных на Клайде

Крепко сжимая поручни, безумец стоял на своем наблюдательном посту в каких-нибудь двадцати ярдах от носа, яростно разрезавшего громады волн шотландской корабельной сталью. Порой он вскидывал глаза к небесной тьме, словно пытаясь своей волей заставить звезды или краешек луны показаться и осветить дорогу к порту. Порой взгляд его застывал, притянутый беспрестанно крушащимся перед глазами морским валом и шлейфом белой пены вдоль бортов. Порой он вглядывался в даль, будто надеялся разведать, угадать контур береговой полосы Англии.

И каждая секунда была полна мыслью о тех, кто ждет его в конце пути. О нежно любимой спутнице жизни леди Люси, о сыне Томасе и дочери, малютке Оливии. Больше года он их не видел, четыреста пять дней минуло с той грустной минуты, когда он на прощание в последний раз махнул им из вагона. Безумец — а это был лорд Фрэнсис Пауэрскорт — спешил домой. Плотней закутавшись в матросский клеенчатый плащ, он снова устремил свой взгляд туда, где по его расчетам находился английский берег. Тьма была над бездной, припомнилось ему, и Дух Божий носился над водами