— С каких пор это продолжается? — устало спросил папа-король, когда принцесса явилась на его зов.

— С тех пор как прекратились уроки фехтования, — ответила Симорен. — А что, это тоже неприлично?

— Да, не подобает.

— Все интересное неприлично. Все занятное не подобает, — надула губки Симорен.

— Занятия не должны быть занятными, — строго сказала мама-королева. — Интерес появляется от усердия.

— Как же, появится, жди, — буркнула Симорен, но возражать не решилась, и это был конец урокам волшебства.

То же самое произошло с уроками латыни у придворного философа, с уроками кулинарии у королевского повара, с уроками цирковых фокусов у придворного менестреля. Тут уж Симорен окончательно рассердилась.

И когда ей стукнуло шестнадцать, принцесса призвала свою фею-крестную.

— Симорен, дорогая моя, такие вещи и на самом деле делать нельзя, — наставительно пропела фея, разгоняя веером ароматный голубой дым, который сопровождал ее появление.

— Мне все об этом толкуют, — фыркнула принцесса.

— Значит, в этом есть толк, — раздраженно сказала крестная. — И я не люблю, когда меня без толку отрывают от чаепития. Ты должна звать меня только в самый важный момент жизни, и то, если решается судьба твоего будущего счастья.

— Он и есть важный и мое будущее счастье! — воскликнула Симорен.

— О, тогда другое дело. Правда, ты еще слишком молода, чтобы влюбляться. Впрочем, ты всегда была не по годам развитым ребенком. Расскажи мне о нем.

— О ком?

— О принце, конечно. Симорен вздохнула.

— Его нет. Фея-крестная оживилась.

— Заколдован? — с интересом спросила она. — Может, превращен в лягушку? Когда-то это было очень модно. Но сегодня другая мода. Нынче все принцы — говорящие птицы, или собаки, или, на худой конец, ежи.