Севери́н сидел в чуме старого Тункая и смотрел, как он вырезает из кости олешка. И сам олень-то невелик, а рога у него и вовсе маленькие! Нажимает Тункай остро отточенным лезвием ножа на желтоватую крепкую кость, и вот из неб выступает один отросток рога, другой… оживает олень. Будто увидел старик в куске моржовой кости этого оленя и выпустил на волю.

Рука у Тункая большая, а как ловко и тонко у него получается! Старый уже Тункай, редко выходит наружу, сидит по целым дням в чуме, поближе к железной печке, и, склонив голову с реденькой седой бородкой, вырезает из кости. Теперь он делает оленью упряжку: закинув рога, грудью разрезая ветер, мчатся вперед олени. Кажется, вот-вот, как птицы, оторвутся они от земли. За ними на нартах фигуры человечков в малицах, у одного длинная палка — хорей — в руке. Погоняет оленей. Точь-в-точь так ездят люди на севере…

Северин засмотрелся и не заметил, как Тункай встал, пошёл к печке и стал раздувать огонь. Мальчик надел малицу, застегнул пряжку ремённого пояса. Норка проснулась и насторожила уши.

— Домой пойду, — сказал Северин.

— Что будешь делать дома? — спросил Тункай.

— Книжку читать буду, писать в тетрадку буду.

— Ну, приходи еще, — ласково поглядел Тункай на крепкого круглолицего мальчика, — я покажу тебе, как выбрать кость.

Выйдя от Тункая, Северин хотел перебежать в свой чум, но остановился, всматриваясь. Как всегда зимой, бахромчатые занавеси северного сияния ходят по небу, то широко расстилаясь и разгораясь, то на минуту угасая, чтобы потом вспыхнуть ещё ярче. Тогда всё кругом освещается серебристо-зелёным светом: и чумы, и подошедшие к чумам олени, и бескрайние просторы тундры и даже, казалось Северину, далёкие-далёкие горы Северного Урала…