— Вы считаете его поведение продуманным?

— И не просто продуманным. У него есть определенный план, который мы пока не можем понять. Возможно, мне стоит встретиться с ним еще несколько раз, чтобы попытаться понять, чего именно он хочет. Мы просто обязаны разгадать его намерения.

— Я тоже об этом подумал, — признался Гуртуев. — Но ведь его рассказ был правдой, и боюсь, что найти в нем неточности будет почти невозможно. Каждое его сообщение, каждый факт подкреплен документами и фактическими данными. Зачем ему лгать? Какой смысл?

— Но зачем ему говорить правду именно в подобном формате? — настаивал Дронго. — Мы просто обязаны все проверить.

— Я позвоню генералу Шаповалову, — решил профессор. — Но учтите, что наш подследственный сидит в тюрьме ФСБ, а у них свои правила и порядки. Вы же видели, как Тублин возражал против нашего дальнейшего участия в их следственных действиях.

— Они не совсем понимают, с кем именно имеют дело. Для них он маньяк, пусть и очень опасный. А мы с вами прекрасно осознаем, что он очень умный, проницательный и адекватный человек, с которым очень трудно вести беседу на равных.

— Я поговорю с Шаповаловым, — снова пообещал Гуртуев.

Весь день Дронго не находил себе места, словно предчувствуя некие мрачные события. После трех часов дня он позвонил Эмме Реймон.

— Как наше интервью? — поинтересовался он.

— Почти готово, — сообщила она. — Мы исказили ваш голос и дадим интервью в нашей вечерней программе. Это будет настоящая сенсация. Вы знаете, я несколько раз слушала ваш рассказ. Мне показалось, что в нем сквозит даже какое-то сочувствие к этому убийце.

— Это не сочувствие, это понимание того, что он не был таким от рождения. Трагические события его детства и юности, одно за другим, привели его к тому состоянию, в котором он оказался. Но при этом у него всегда был выбор, который он сознательно избегал, предпочитая другой путь.