– Ладно, делай, – сказала Груня, – а мы за Раисой пойдем.

Рыженькая, с крутыми косичками девочка Раиса не захотела вылезти из своего уголка возле глиняной печки за горном. В кузне было тесно, люди одевались, искали мешки, лукошки, ведра, дерюжки… Толкали друг друга, толкали девочек, кричали, чтобы кто оделся – выходил и не мешался здесь…

Дверь то и дело хлопала, впуская холодный сырой воздух в духоту кузни.

– Не пойду я! – слегка отдувая губы, сказала Раиса. – Куда это – на дождик-то!

– Только ты одна не идешь, – попробовала убедить ее Груня, – все идут. Потому что картошка всем нужна.

– А мне не нужна. Подумаешь! Что председателева дочка, то и будешь всех на дождик выгонять!

– А есть что будешь? – закричала Стенька. – Тебе есть тоже не нужно? Ты что, какой особый человек?

– Вот и особый. Не твое дело. Не пойду я мокнуть там…

– Да я на ее долю сама притащу, – примиряюще сказала Раисина мать, – пускай уж посидит дома.

– Вы, тетка Анна, только на свою долю притащите, – с обидой возразила Груня, – а две доли один человек притащить не может…

И, потянув за собой Стеньку, вышла на улицу.

Всем колхозом

Шли под моросящим дождем, по грязи, по сизому, набухшему водой снегу. Одеты были плохо – городищенские колхозники ничего не успели вытащить, когда фашисты жгли деревню. Кто в чем выскочил, тот в том и остался – в старых, пожухлых полушубках, в заплатанных одежонках, в которых только и ходили убирать скотину…

До самой смерти не забудут городищенцы тот день, когда стояли они среди улицы и глядели, как горит их добро, как занимаются огнем скотные дворы, житницы, амбары, как погибает их богатый колхоз. Немцы не подпускали их к избам и, деловито раздувая пожар, носили из дома в дом на вилах горящую солому, а колхозники глядели и молчали, неподвижные, оцепенелые. И не плакали в тот день. Не могли. А нет тяжелее горя, когда человек даже плакать не может.