А сын Грузии Пятница добавил:

— Тут, генацвале, вопрос сложный.

— Вы же солдаты, все можете! — воскликнул мальчик.

— Мы многое можем. Даже жизнь отдать можем, если Родина потребует, — не поднимая глаз, сказал сержант Воскресенье, — а вздуть твоего Горчичникова не можем.

— Не можем, — согласился с командиром крепкий, приземистый Вторник, мастер на все руки.

— Почему? — спросил мальчик упавшим голосом.

— Потому что советские солдаты никому не мстят, — сказал сержант, — а в обиду мы тебя не дадим.

* * *

Из-под ветвистой груши доносился голос радиста Пятницы.

— «Оркестр», «Оркестр»! Я — «Гитара». Особое задание выполняем нормально. Как слышите? Прием.

Вот тут-то у Олежки и родилась дерзкая мысль. Дерзкая и желанная. И когда Пятница как бы щелкнул языком — отключил рацию, мальчик подошел к нему и спросил:

— С полком говорите?

— С полком, генацвале. Приказ командира — каждый час докладывать.

— И с городом говорить можете?

— И с городом.

— И с Москвой?

Тут Пятница ответил не сразу, подумал и только потом сказал:

— Если очень важное дело, смогу выйти на связь и с Москвой. Рамбавия!

И.Олежка решился. Он с надеждой посмотрел в глаза Пятнице и спросил:

— А с Ледяным мысом можете выйти на связь?

— С Ледяным мысом, генацвале?

— Там мой папа на зимовке, — пояснил мальчик, — уже давно лето, а он не возвращается.

Пятница молчал. Радист никогда не пробовал разговаривать с такими далекими уголками земли. Он не сказал «не могу». Он сказал «попробую».

Раздался щелчок, и в наушниках послышались свист и треск, словно это свистели полярные ветры и трещали, разламываясь, ледяные торосы.

А Пятница все вертел рычажки, и хлыстик антенны воинственно поблескивал у подножия груши.