Ах, как хорошо сделала природа, обратив ее в попугая! Она болтала, болтала без конца! Она распускала хвост так пышно, что сам дон Рата готов был ей позавидовать. Если бы вы ее видели, когда она располагалась под солнечным лучом, чтобы заставить ярче блестеть желтый пушок шеи, когда она нахохливала свои зеленые перья и голубоватые мелкие перышки! Она действительно была одним из лучших экземпляров восточного попугая.

— Ну что, ты довольна своей судьбой, душечка? — спросил у нее Ратон.

— Здесь для вас нет никакой душечки! — ответила она сухо. — Прошу вас быть осторожнее в выражениях и не забывать расстояния, существующего теперь между нами.

— Между нами! Между мужем и женой?

— Крыса и попугай — муж и жена! Да вы с ума сошли, дорогой мой!

И госпожа Ратонна начала охорашиваться, в то время как Рата величественно выступал возле нее.

Ратон тогда дружественно посмотрел на свою служанку, которая ничуть не потеряла в его глазах. Потом он сказал сам себе:

— Ах, женщины, женщины! Что только с ними делается, когда тщеславие кружит им голову… и даже, когда оно им ее не кружит! Но будем относиться ко всему философски!

Но что же делал во время этой семейной сцены кузен Ратэ с придатком, не принадлежащим даже виду животных, к которым он теперь относился! Просуществовать в образе крысы с рыбьим хвостом, обратиться затем в цаплю с хвостом крысы! Но если все будет продолжаться так, по мере того как он будет подниматься вверх по лестнице творения, — будет прямо-таки ужасно! Погруженный в подобное раздумье, он скрывался в угол двора, стоя на одной лапе, как обыкновенно делают погруженные в раздумье цапли, вытягивая грудь, белизна которой оттенялась маленькими черточками, свои пепельные перья, и хохолок, печально откинутый назад.