— Ладно, ладно. Съем твой салат!

— Разумное решение.

   Мне показалось, что в голосе Джеймса прозвучало самодовольство, но я еще не до конца научилась различать его интонации.

— Но только после хлеба с вареньем! - добавила я. Тостер хихикнул про себя и тихо зажужжал. В его гуле смутно слышалось: «Я нравлюсь ей больше, я нравлюсь ей больше», — но Фридрих говорит не очень членораздельно, и я не уверена, что поняла его правильно.

Джеймс снова вздохнул, на этот раз с мученическими нотками.

— Хорошо, мисс Вилл. Я всего лишь пытался дать вам скромный совет о правильном питании.

Если вам кажется, что только люди могут читать нравоучения, значит, вы еще не встречали холодильника с замашками дворецкого. Никто не умеет лучше Джеймса вкладывать в любые фразы один и тот же смысл: «Я здесь тружусь целыми днями напролет, делаю все ради нее, и смотрите, как она меня за это благодарит». По заботливости и занудности Джеймс переплюнет любых родителей.

   Фридрих с излишним рвением подкинул в воздух два куска поджаренного хлеба. Конечно, все тостеры подкидывают хлеб, но заставить его сделать двойное сальто и затем поймать на лету - это уж явно напоказ.

«Я нравлюсь ей больше, я нравлюсь ей больше», — распевал Фридрих, и на этот раз я поняла его безошибочно.

Джеймс фыркнул, не удостоив соперника ответом. Я положила поджаренный хлеб на тарелку и нырнула в недра холодильника за маслом.

— Насыщенный животный жир? На второй полке сверху, мисс Вилл, — проговорил Джеймс ледяным, полным неодобрения голосом.

— Да хватит дуться, — отмахнулась я, намазывая хлеб маслом. — Я же сказала, что съем твой салат!

— Это вряд ли... — начал он. И вдруг замолчал, все его огоньки погасли.

Где-то в глубинах здания задребезжала охранная сигнализация. Однако в моей квартире стояла глухая, тревожная тишина.

— Джеймс? — неуверенно проговорила я. — Джеймс, ты живой?