— Со стороны нервной системы всё в абсолютной норме. Все рефлексы как в учебнике. Мой диагноз — плохое настроение. У всякого, знаете ли, бывает. А тут вполне понятный страх перед операцией. Всё окончилось благополучно, и в результате — парадоксальная реакция, срыв.

— Плохое настроение для Карташова — это болезнь. И её надо лечить. По-моему, у него депрессивный невроз, — ответил Корнильев.

— Я дал ему свои таблетки, но ваш Карташов их тут же демонстративно выбросил. На мой взгляд, Николай Александрович, вы зря беспокоитесь. Невроз! Да я сам от телефонных звонков чуть не падаю со стула.

— Сапожник без сапог. А у меня с фронта язва двенадцатиперстной. Никак не избавлюсь.

— Вот-вот. На Западе некоторые учёные утверждают, что в наш век всё человечество страдает неврозом и надо лечить род человеческий.

— Реакционеры?

— Кто?

— Эти учёные.

— Разумеется.

— А может быть, они правы?

— Скажите это на ближайшей конференции. Я посмотрю, что с вами сделают.

— Психиатра Карташов к себе на пушечный выстрел не подпустит… — задумчиво произнёс Корнильев, не обратив внимания на последние слова невропатолога.

— А ему тут делать нечего.

— Какая тема вашей диссертации, Глеб Афанасьевич?

— Я всё по пирамидальным путям ударяю.

— Ну что ж, ударяйте, — согласился Корнильев.

Неожиданно зазвенел телефон, и невропатолог так подскочил в кресле, что Николай Александрович рассмеялся. И была в его смехе явная укоризна. А невропатолог вынул платок и вытер пот со лба.

В коридоре реанимационного отделения за столиком дежурной сестры сидела старая санитарка Аннушка.