- Себя не жалеют, так пожалели бы близких!

"Ваш вид мне не нравится!" - говорила она, вытягиваясь на носках, как во время гимнастики, и ощупывая чей-нибудь лоб. Ладонь ее определяла температуру с точностью до десятых.

Постепенно, сама того не желая, мама приучила соседей обращаться к ней не только по медицинским вопросам, но и с другими просьбами. "Бюро добрых услуг" - прозвали нашу квартиру.

- Необидное прозвище, - сказала мама. - Но в бюро не может работать один человек. Должно быть минимум два. Ты понял?

- Живете на износ, - сокрушался Гнедков. - А те, ради кого вы изнашиваете себя, захотят ли вас ремонтировать в случае какой-либо жизненной аварии? Ведь врачи, я догадываюсь, не только лечат, но и сами болеют.

Порождать неверие в окружающий мир было болезненной страстью соседа с нижнего этажа.

- Видел бы ваш покойный супруг! Он-то ведь до этой своей болезни... нежил и баловал вас, как дитя!

Нежность, однако, не изнежила маму, а баловство не избаловало. Она жила на износ так, будто износа быть не могло: прятала усталость, а поступки не выдавала за подвиги.

- Врач - не только профессия, но и образ жизни, - уверяла она.

И "бюро добрых услуг" продолжало действовать.

Одинокие болели гораздо чаще и дольше, чем семейные.

- Одиночество, как притаившаяся инфекция, подтачивает организм изнутри, - сказала мама. - Страшно подумать, но некоторые одинокие люди радуются болезни: о них вспоминают! Приходит врач из поликлиники. Я прихожу... Нельзя оставлять людей одинокими!

"Ненавижу войну!" - каждый раз повторяла мама, подходя к квартире на первом этаже, где жила Надежда Емельяновна. Этими словами мама будто стучалась к ней.

- Иди домой, Петя! Она, когда разговаривает с детьми... плачет. Так что иди.

Дочь Надежды Емельяновны погибла на войне в сорок первом году. Ее звали Таней.

- Иди, Петя!