– Все будет. – Он прижал Юрика к своим медалям. – Море – тоже. – Подмигнул мне цыганским глазом: – А тебе никакого «мерседеса» не надо. Далеко ли на нем укатишь?

– Перво-наперво корова… – Мама обернулась и взмахнула ножом: блин чадил на сковороде. – Молоко свое будет – быстро Юрку на ноги поставим.

– А что бы ты сказала насчет переезда? – спросил отец.

– Куда это? – насторожилась мама.

– Южный Сахалин-то освобождается, – ответил отец.

– Корову заводить надо, – сказала мама и шлепнула черный блин в стопку. – В крайнем случае коз.

– А моря ты не желаешь? – спросил отец, прищурившись.

Мама замерла, прижав к груди руку с ножом. Ее глаза устремились мимо нас, вдаль, а уголки губ дрогнули. Она будто увидела это далекое море. Но тут же почуяла гарь и бросилась к сковородке.

– Не до большого теперь уж, – ответила она. – И то море не наше…

– Теперь наше, – сказал отец и стал подбрасывать Юрика на коленях.

– Войну человек прошел, а ума, как у Герки, – пробурчала мама.

– Картошка там не родит, поди, на этом Сахалине, – сказала бабушка. – Без картошки как жить-то?

– А мы хотим к морю. Так, ребятишки? – спросил отец.

Я кивнул головой.

– И я! – заверещал Юрик, дрыгая белыми ногами.

2

Время шло, а корову мы не купили. Даже козы не появилось у нас во дворе. Отец не находил в Хабаровске работы по душе. Рыбаком на Амуре он больше не мог работать из-за ранения. С утра до вечера отец искал работу и вечером приходил выпивши.

– Разведчика хотят кастеляном сделать, – выговаривал он и глядел исподлобья.

– Дурака валяешь, – отвечала мама и скрещивала свои тонкие руки на груди. – Разбаловались на фронте. Раньше глядеть на спиртное не мог, а теперь дня не бываешь трезвым.

– Двадцать четыре «языка» взял, – говорил отец, – и – кастеляном, ха-ха-ха!..

– Все бы с дружками пил да балясы точил.