— Значит, это письмо дошло до неё? — замирая, спросил я.

— Думаю, что дошло, а вот за другие — не ручаюсь.

— А сколько вы пробыли на том острове?

— Не на острове, а на банке, — сказал Ферапонт Григорьевич и посмотрел на меня. — Год. Но она не верит, что я там был. Она считает, что я пропадал неизвестно где. Но если так, чем же она может объяснить мое годичное молчание?

— А бутылочную почту? — сказал я.

— Верно, — сказал Ферапонт Григорьевич. — У меня, кстати, сохранилась марка… И я сейчас подарю её тебе…

Марка Необитаемого острова?!

Он порылся у себя в записной книжке и протянул маленький квадратик обыкновенной бумаги. Без сомнения, это была марка. Только не зарегистрированная ни одним каталогом. На марке был изображён остров в виде тарелки, на тарелке сидели два бородатых человека, а вокруг плавали почтовые бутылки. Сверху по-латыни было написано: «ЛАФОНТЕНЫ», внизу по-русски: «БЕСПЛАТНО».

— Если была почта, значит, должна быть и марка, — сказал Ферапонт Григорьевич.

И я, пряча в карман марку, подумал, как несправедлива к нему тётя Роза. И если я найду у неё то письмо, я постараюсь, чтоб она к этому факту отнеслась по-другому.

— О жизни на самом Лафонтене я расскажу тебе в другой раз, — сказал Ферапонт Григорьевич. — Сам понимаешь, как нелегко даются воспоминания…

— Но скажите: вы оба остались живы? — невольно вырвалось у меня.

— Оба. И я, и Рассмусен, так звали норвежца… — И Ферапонт Григорьевич очень ласково потрепал меня по голове.

Я почему-то вспомнил о пропавшем кресале и хотел спросить у Ферапонта Григорьевича, как, мол, подействовать на Сиракузовых, чтоб они его вернули, но передумал спрашивать, так как он мог решить, что я на Сиракузовых жалуюсь.