Люпэн — это действительно был он — внимательно наблюдал, однако, за своими тюремщиками. Одутловатое, багровое лицо мадам Дюгриваль резко контрастировало с тонкики чертами племянника, но на обоих запечатлелось одинаковое выражение неумолимой жестокости. Вдова наклонилась к нему и спросила:

— Готов ли ты ответить на мои вопросы?

— Почему бы нет?

— Тогда слушай меня.

— Я весь превратился в слух.

— Как тебе удалось узнать, что Дюгриваль носил все свои деньги в кармане?

— Из болтовни прислуги.

— Маленького слуги, который служил у нас?

— Да.

— И это ты для начала стащил часы Дюгриваля, чтобы внушить ему доверие?

— Да.

Она сдержала яростный жест.

— Болван! Какой болван! Ты грабишь моего мужа, ты толкаешь его к самоубийству, и, вместо того, чтобы смыться, да подальше, чтобы спрятаться, ты продолжаешь играть в Люпэна в самом сердце Парижа! Разве ты забыл, что я поклялась над головой покойника найти убийцу?

— Это меня теперь и забавляет, — отозвался Люпэн. — Какой у Вас был повод подозревать меня?

— Повод? Но ты ведь себя выдал сам!

— Я?

— Конечно… Те пятьдесят тысяч франков…

— Вот еще! Простой подарок!

— Вот именно, подарок, который ты распоряжаешься по телеграфу послать мне, чтобы все поверили, что в день скачек ты находился в Америке. Подарок! Хитрая шутка! Мысль о бедняге, которого ты убил, не давала тебе покоя. И ты вернул деньги вдове, разумеется — открыто, так как существует галерка, и такому шуту, как ты, всегда нужна шумиха. Все просто замечательно. Однако, милейший, в таком случае не надо было возвращать мне те самые купюры, которые были украдены у Дюгриваля. Да, да, трижды идиот, те же самые, никоим образом не другие. У нас были записаны номера, у Дюгриваля и меня. И ты был настолько глуп, что послал мне именно тот пакет. Понимаешь теперь, что ты наделал?