Круглов старался побольше проводить времени дома. Отправляясь на прогулки или за покупками, вышагивая по людным улицам, выбирая продукты в магазине, он спешил скорее вернуться в родные стены и ловил себя на радостной мысли: у меня есть дом! Никогда прежде он не жил сам. Всегда рядом были другие, с которыми приходилось делиль кров. Другие хищно вторгались в его жизнь. Крали тишину, покой, отдых. Другие лишали его возможности выбора. Пятьдесят лет Круглов прожил, обреченный терпеть толпу, коллектив, стаю. Сейчас он впервые наслаждался одиночеством.

Круглов не скучал. Подолгу спал, читал газеты, стряпал. В повседневной суете таяло напряжение, ставшее, казалось, привычным за долгие годы заключения. Взамен напряжению в сердце пробуждалось ожидание: что впереди? Комо глядеши? Куда он идет? Свернув с проторенной колеи, судьба разворачивала новый необычный сюжет. Какой? — хотелось бы знать. Вот бы хороший. Старые и плохие давно набили оскомину.

В городе полыхала золотым пожаром осень, бабье лето дарило последнее тепло, воздух пах умиротворением и покоем. Мир и покой — страшная отрава, мир и покой заставляют человека строить планы на будущее. Какое у меня будущее, отмахивался Круглов. Он привык жить одним днем. Не планировать, не загадывать, не ждать. А тут …Хорошее, у тебя хорошее будущее, шептали листья. У тебя замечательное будущее, ворковали голуби, купаясь в лужах. У тебя все впереди, обещало солнце.

Господи! Круглов не узнавал себя. Думал, по лагерям, пересылкам, тюрьмам растерял умение и, главное, желание чувствовать прекрасное. Думал, измученная душа очерствела, закалилась, отвердела. Нет. Паутинками бабьего лета, звонким цокотом утренних дождей, улыбками детворы утверждалась в сердце надежда. На что, ужасался Круглов. Не верь, не бойся, не проси — он привык к волчьим законам. И, нарушая их, тянулся сердцем к коварным слюнявым иллюзиям.