А медвежата и впрямь глядели на медведей. Сидели они на траве, свернув ноги калачиком. Позади них сидел у костра Шакал. Тут же и кабан был, чавкал. Лиса все одергивала его:

– Не чавкай и не сопи.

– Не буду, – смущался Кабан, но через минуту забывался и снова начинал сопеть и чавкать. И Лиса опять одергивала его.

Черепаха Кири-Бум сидела на пенечке слева от березы, Потапыч – на большом дубовом пне справа. Губы у него были поджаты, брови сдвинуты – Потапыч хотел, чтобы его именно таким запомнили в первый день записи сказок. Умрет он, а в роще еще долго говорить будут:

– У Потапыча в тот день были поджаты губы и сдвинуты брови.

Дятел Ду-Дук крупно и четко выбил на самом верху березы: «СКАЗКИ ЧЕРЕПАХИ КИРИ-БУМ».

«Записаны в присутствии хозяина рощи Потапыча», – чуть было не сказал Потапыч, да вовремя спохватился: стыдно самому о себе напоминать. Пусть так догадаются.

Покашлял значительно. Не догадались. Покосился только Ду-Дук сверху, поддернул повыше красные шаровары, сказал:

– Давай, Кири-Бум, начинай. Я готов.

Черепаха подперла кулачком щеку. Все затаились: с кого начнет Кири-Бум. У медведя Михайлы сжалось сердце: «Неужели обо мне рассказывать будет?» – думал он, вбирая голову в плечи.

«Вот если бы обо мне», – подумал Енот и привстал чтобы его лучше видела черепаха.

«Обо мне рассказывать нечего, – спокойно глядел на черепаху Ёж Иглыч. – Я не плут».

Ёж Иглыч был уверен, что сказки рассказывают только о плутах.

А Кабан, тот вообще ничего не думал, стоял и чавкал.

Обвела черепаха всех маленькими глазками, сказала:

– Расскажу я вам сейчас о медведе Тяжелая Лапа.

«Не обо мне», – сразу довольный, распрямился и сел пошире медведь Михайло.

«Не обо мне», – вздохнул с сожалением и опустился на свое место Енот.

– О медведе Тяжелая Лапа надо рассказывать. Он плут, и притом большой, – сказал Ёж Иглыч.