В горле у Людмилы что-то пискнуло. Она откашлялась и растерянно спросила:

— Вы что?.. Вы его знаете?

— В первый раз вижу, — серьезно ответил Вениамин. Людмила подозрительно посмотрела на него, не зная, как расценить происшедшее, привычно начала:

— А ты, Орешкин... — потом махнула рукой и устало сказала: — Марш спать!

* * *

Генкина койка стояла у стены, прямо против окна, и, засыпая, он всегда видел темный прямоугольник неба и лохматую ветку ели. Ветка была похожа ни лапу какого-то огромного зверя. В ветреную погоду она тихонько раскачивалась и царапала стекло, будто просилась в дом. Генка смотрел на нее и думал о том, что теперь-то наверняка вылетит из лагеря. Людмила, конечно, расскажет этому очкарику о пропаже плафонов, а тот немедленно выложит, что видел их в землянке. Расставаться с лагерем Генке было не очень жалко. Он доживал здесь вторую смену, и лагерная жизнь ему порядком надоела. В городе можно прошвырнуться в киношку, поесть вдоволь мороженого, сгонять в футбол, смотаться с ребятами на Петропавловку и в ЦПКиО. Вот только мать!

Генка представил себе, как она сначала испугается, увидев его дома, потом запричитает и будет ходить по квартире с заплаканными глазами, а он не сможет ни объяснить случившегося, ни сказать ей что-нибудь в утешение и будет только бубнить: «Да брось ты, мам!» Генка перевернулся на живот и уткнулся головой в подушку.

— Не спишь? — услышал он голос Тяпы.

— Жарко, — буркнул Генка.

— Хочешь сухарика?

— Отстань!

— Соленые! — захрустел в темноте Тяпа.

— Днем мнешь, ночью мнешь, — подал голос Пахомчик. — Лопнешь!

— Не лопну! — успокоил его Тяпа. — Кинуть один?

— После них пить охота.

— Бак-то в коридоре!

— Ну давай! — согласился Пахомчик. Теперь они захрустели вдвоем.

— Дадите вы спать или нет?! — закричал Генка. — Хрумкают, как лошади!