Крыть было незачем, и крыть теперь было нечем. Его предупреждали. Даже легендарный бабник Малыш смог продержаться без женщин четыре месяца, а он сломался на третьем… И подписал себе смертный приговор?

— Меня духи простили, — ответил Малыш на его немой вопрос. — С девкой тоже всё в порядке. А тебя, стало быть, сожгут на костре…

— Когда?

— Утром… Пока снимай штаны. Снимай штаны, я говорю. Меня к тебе послали как переводчика, чтобы ты знал всё о воле духов… Буду с тобой цацкаться — и мне жопу вывернут…

Два туземца проворно стянули с Матадора штаны и трусы, знаками приказали ложиться. Маленький портсванец — это он трахал Экху раком на последней тусовке — потянулся кривым ножом к детородному органу Матадора. Матадор закричал, дёрнулся и больно ткнулся в остриё приставленного к горлу копья. Из царапины потекла кровь.

— Не ссы, — сказал Малыш, — это символическая кастрация. Они, видишь ли, считают, что раньше пенисы у мужиков постоянно отваливались. Оставались после ебли во влагалище, пока какой-то умный дух не догадался привязывать их лубяными волокнами. Волосы на лобке — и есть эти волокна. Тебе их просто сбреют…

Ничего себе «просто»! Мелкий туземец нещадно скрёб ножом лобок Матадора, сдирая кожу кусками… Русскому офицеру!

Время до казни Матадор провёл в сложном бреду. Уходя, туземцы заставили выпить его чашку горькой жидкости — пообщаться, как перевёл Малыш, напоследок с духами. Всю ночь Матадора терзали неприятные болезненные видения, бесформенные фигуры, смутные лица, среди которых повторялось одно — квадратные глаза, решётка вместо рта, безобразный провал вместо носа.

Лишь под утро он забылся коротким сном, а когда очнулся и глянул в щель, то понял, что всё готово к аутодафе. Главный Шаман восседал на плетёном троне. Его лицо и лица четверых обступивших его приближённых были выкрашены — Матадор вздрогнул — под уродливую маску, которая являлась ему в ночных видениях. Перед троном горел костёр. Матадору стало жарко, словно он уже вошёл в огонь.