Это всё очень интересно, всегда, в каждом городе, на каждом представлении. Я это всё объясняю так долго затем, чтобы вы поняли, как я люблю своё дело, зрителей, маленьких зрителей особенно, этот шелковистый звук ребячьих рукоплесканий. И цирк люблю с музыкой, и артистов в парадных костюмах, и цирковых животных. А как же?

И вот однажды, когда я уже выступил и попрощался с ребятами и оркестр заиграл такую музыку, чтобы ребята в такт хлопали все вместе, я вышел в наш цирковой буфет. Мне очень хотелось пить. И вот стою я и пью "сердитую водичку", она холодная и покалывает язык, её все ребята любят, и есть такие удальцы, что по пять бутылок выпивают. И в это время подходит ко мне старый цирковой работник Панаргин, он работает помощником у дрессировщика Русакова. Он ещё издали помахал мне рукой в знак приветствия. Я ответил и показал глазами: мол, иди ко мне. Высокий и медлительный, он быстро подошёл ко мне и сунул для пожатия свою шершавую руку. Лицо у него было в крупных, сползающих книзу морщинах, выражение глаз, красных и воспалённых, тревожное. Я спросил его:

- Что с тобой?

- Плохие дела, брат, - сказал Панаргин мрачно.

- Говори скорей!

- Лялька болеет, а Русакова нет.

- А где же он?

- Завтра объявится. Нужно же ему было лететь самолётом! Теперь сидит в Целинограде. У них там, видите ли, нелётная погода.

- А что с Лялькой?

- Болеет. Ну, не знаю, вид плохой. Стонет... Пойдём посмотрим.

Я сказал:

- Пошли.

- Будь другом, - обрадовался Панаргин, - сделай милость. Ум хорошо, а два - сам знаешь... Стоит, не ест... Беда на мою голову...

- Бежим! - сказал я, выгрызая зёрнышки из яблока. - Таисия Сергеевна, - я обернулся к буфетчице, - заверните мне булочек десяток!

Буфетчица кивнула головой.

- Я не за себя, - сказал Панаргин, - ты не думай. Ляльку жалко. Ведь она какая артистка! Безотказная! Разве она слон! Золото она, а не слон!