Я держал сладкую, пахучую булку на раскрытой ладони. Но Лялька нерешительно посопела и отказалась. Хобот её равнодушно, немощно и на этот раз окончательно повис над полом. Я прислонил пакет с булками к тумбе.

- Что такое, - сказал я, - еду не берёт... Температура, по-моему.

- Ну да, - сказал Панаргин. - Простыла, наверно. Здесь сквозняки... Черти бы их побрали, устроили ход на задний двор, а дверь не затворяют, дует прямо по ногам, её и прохватило. Она же хрупкая. Не понимают, думают, раз слон, так она вроде паровоза. Всё нипочём - и дождь, и ветер... А она хрупкая!

- Кашляет?

- Да нет, не слышно, а дышит трудно.

- И давно она так?

- Да с утра. И завтракала неохотно. Я обратил внимание - плохо ест!

Я зашёл сбоку и стал обходить Ляльку постепенно, вдоль туловища, и прикладывал ухо к наморщенной и шуршащей Лялькиной коже. Где-то далеко внутри, как будто за стеной соседней комнаты, мне услышались низкие однообразные звуки, словно кто-то от нечего делать водил смычком по басовой струне контрабаса.

- Бронхит, по-моему, - сказал я.

- Только бы не воспаление лёгких, боже упаси!

- По-моему, надо кальцекса ей дать.

- Ей встряска нужна, и согреть надо. Что ей кальцекс...

Вот так стоять и канючить он мог бы ещё до утра, потому что Иван Русаков привык до всего добираться собственными руками, и глаз у него был острый, хозяйский, а его помощники были людьми нерешительными, несамостоятельными - воспитал на свою голову. А теперь вот слонихе худо, а этот чудак маялся и робел, как мальчишка.

- Тащи ведро, - сказал я твёрдо и повелительно, - и пошли за вином.

- Во-во! И сахарку кило три! Сейчас, сейчас мы её вылечим... Не может быть - вылечим!

Он очень обрадовался тому, что кто-то взял на себя обязанности решать и командовать: ему теперь нужно было только подчиняться и возможно лучше исполнить распоряжение. Это было ему по душе. Он сразу почувствовал уверенность.