Он вытащил из пухлых карманов куртки флягу с коньяком и походные рюмочки.

Ох, пардон! – Он обратился к маме, о которой вроде забыл, но которая уже успела при виде фляги вытаращить глаза так, что ничего другого на лице не было видно. – Только что я был на краю пропасти…

Он то и дело находился на краю пропасти, но ни разу туда не свалился.

– Пардон! – продолжал режиссер. – Извините! Но ребенок, да еще женского пола, будет у меня в главной роли впервые… Я часто имею дело с актерами пьющими. Или сильно пьющими… Или запойно пьющими… Так что – пардон.

Верхний шар повернулся ко мне. Все в этом человеке было круглым и мягким – без порогов, без острых и даже тупых углов. Не обо что было споткнуться и ушибиться.

– Теперь ты, сознайся, и меня будешь показывать?

– Что… показывать?

– Ну, как я в трусах предложил тебе «выпить по этому поводу»!

– А вы вообще-то… кем работаете? – наконец, решила выяснить я: мало ли кто имеет отношение к фильмам!

– Кем работаю? Режиссером… Прости, я думал, что всем известен. Кошмарное самомнение! Я на краю пропасти…

Он назвал свою фамилию – и маминым глазам не хватило лица.

– О, как ты проехалась со своей улыбкой по телевидению. – Оба шара завалились на диван и стали по нему перекатываться. Я знала, что хорошие люди навсегда остаются детьми, но не представляла, что можно выглядеть ребенком больше, чем сами дети. – Вспомнил, как ты проехалась… – еле пробился ко мне его голос.

Он вспомнил… Значит, у меня был юмор длительного действия, как бывают лекарства.

– Вы очень смешно смеетесь, – сказала я.

– Смешно смеяться нельзя, – поправила мама. – Получается тавтология. Учти!

Что такое «тавтология», я не знала. Режиссер это понял – и примчался мне на выручку (он привык мчаться!):

– Все можно делать необычно. Даже смеяться… Тот, кто делает всё, как все, неинтересен. Простите меня за нескромность! Но Смешилка это имела в виду.