– Чтоб какая-то бродячая собака мне тут ещё привередничала!

Это верещит Перечница. У неё ужасно пронзительный голос. Её слова рикошетом отскакивают от стен, от потолка, от пола кухни. Вперемешку со звоном посуды. Слишком шумно. Пёс не вникает. Он только прижимает уши и ждёт, когда это кончится. Да что там, он и не такое слыхал! Что его обзывают бродячей собакой – это его не особо волнует. Да, он был бродячей собакой, ну и что? Он этого никогда не стыдился. Так уж оно есть. Но до чего всё-таки пронзительный у Перечницы голос! И сколько же можно тараторить! Если б достоинство не требовало стоять на всех четырёх лапах, Пёс зажал бы передними уши. Но ему всегда претило подражать людям.

– Ну, будешь ты есть или нет?

Нет, не будет. Он стоит перед миской, весь сжавшись, – сущий меховой комок, глухой и немой.

– Прекрасно, дело твоё, о'кей, ладно, как хочешь, но учти, – вякает Перечница, – ничего другого не получишь, пока это не съешь.

В этот самый миг дверь отворяется, и прямо перед Псом, в двух сантиметрах от его носа, возникают огромные ботинки Потного.

– Что тут за ор?

А вот это совсем другой голос. Он с рокотом вырывается из огромного тела Потного, и слова катятся по кухне, как камни лавины, или, вернее, – поскольку лавин Пёс никогда не видал – как старые пружинные матрацы, сломанные телевизоры и холодильники по откосу Вильневской свалки под Ниццей. Очень тяжёлое для Пса воспоминание. Об этом ещё будет речь.

– Да Пёс этот! Не желает есть похлёбку.

– Ну и нечего подымать такой гвалт. Запри его в кухне, и всё. Съест, куда денется!

Огромные ноги поворачиваются, и Потный скрывается, ворча: