Костер потрескивал в тишине, дядя Коля Симонов, прикрыв глаза, дремал, Семка не отрываясь глядел на Орелика, а Гусев тщательно разглядывал свои ладони, бесчувственные от мозолей, пытаясь скрыть странное смущение, вызываемое в нем складными словами:

Прошло с тех пор счастливых дней, как в небе звезд, наверное. Была любимою твоей, женою стала верною, Своей законной чередой проходят зимы с веснами… Мы старше сделались с тобой, а дети стали взрослыми. Уж, видно, так заведено, и не о чем печалиться. А счастье… Вышло, что оно на этом не кончается. И не теряет высоты, заботами замучено…

"Дьявол, — подумал Гусев, — слова ведь простые, а как режет этот Валька, черт его дери". Стихи не просто волновали его, а как бы стыдили, что ли. Никогда не мог он подумать даже о таком неловком, потайном, а тут сказано, да еще и гладко. И правильно в общем-то.

Ах, ничего не знаешь ты, и, может, это к лучшему. Последний луч в окне погас, полиловели здания… Ты и не знаешь, что сейчас у нас с тобой свидание. Что губы теплые твои сейчас у сердца самого, и те слова — слова любви опять воскресли заново. И пахнет вялая трава, от инея хрустальная, и, различимая едва, звезда блестит печальная. И лист слетает на пальто, и фонари качаются… Благодарю тебя за то, что это не кончается.

Валька умолк, а Слава сказал себе, что эти стихи не про него, здания, фонари, какие тут фонари и здания, тут тайга, — но тем себя не успокоил.