- Если кто-то спускается в лифте вместе с вами и не причиняет вам зла, значит все в порядке, так?

- Что вы имеете в виду, говоря "все в порядке"?

- Я считал, что вы... Не обращайте внимания. Выйдем отсюда. Прошу вас.

Они уже находились в белом мраморном холле со статуей греческой нимфы, на которую, по сведениям Худа, Лобэр не пожалел денег, выкупив её из римского дворца, только бы заполучить в свою коллекцию. Худ снова взглянул на спутника. Малорослый рыжеволосый субъект лет пятидесяти, чем-то неуловимо напоминавший то ли актера, то ли игрока. Маловатая шляпа туго сидела на голове. На шее пестрый галстук. Отставной жокей, вот кем он казался.

При выходе на улицу мужчина вновь занервничал и стал пошатываться. Именно здесь, откуда рукой подать до Елисейских полей, освещение было неважным. От взгляда Худа не ускользнуло, как глаза мужчины тревожно шарили по темным аллеям напротив. Неподалеку взад-вперед сновали машины, мелькали огни водоворота жизни, доносились сигналы и грохот проносящегося в сторону площади Конкорд и обратно транспорта, и на фоне этого вечернего оживления большого города аллеи выглядели ещё более уединенными и погруженными в застывшую тьму спускавшейся ночи. Затерянный среди деревьев фонарь, отбрасывавший тусклое пятно света, изредка освещал случайных прохожих.

Коротышка зашевелил губами, что-то неслышно бормоча.

- Это всего-навсего служащие, спешащие домой, - подбодрил его Худ.

- Не все.

- Что случилось? Я могу вам помочь?

Казалось, человек едва слышал, что к нему обращаются.

- У вас есть машина?

- Не здесь.

- Послушайте, я умоляю вас, не бросайте меня. Я вам верю. Возможно, единственному во всем Париже. Вам ничего не стоило прикончить меня в этом чертовом лифте. Если бы вы были... - он не договорил, прервав свое лихорадочное бормотание.

- Вас кто-то преследует? - спросил Худ.