Пришел легким шагом маленький старичок Митрич, пришла тетка Антонина Солонцова, Женькина мать. Горе она несла вместе со всеми: и мерзла в лесных ямах, скрываясь от врагов, и голодала, и задыхалась зимой в риге от тесноты и дыма. Но не сдалась. Улыбка так и мелькала на ее лице — в глазах, в морщинах у рта, в ямочках на щеках…

Тяжело ступая в своих новых сапогах, пришел дед Мирон. Быстрым шагом догнала его худая, смуглая, синеглазая Стенькина мать, тетка Елена…

Гурьбой, толкаясь и смеясь, собрались молодые девушки и стали в сторонке.

Не отстала и бабушка Вера. Она была всех нарядней — в черном плюшевом салопе и в большой шали с бахромой. Бабушка Вера была догадлива — успела все свое добро на себя надеть. И с тех пор так и не снимает, хоть и тепло подступило, хоть и жарко ей становится под косматой шалью…

Подождали, когда соберутся остальные колхозники. А когда все собрались, разместились на бревнышках, на чурбаках, тихонько вышла и стала сзади Грунина мать, маленькая тихая женщина в низко повязанном голубом платке.

Председатель, опершись обеими руками на свою палку, посмотрел на одного, на другого.

— Ну, что делать-то, бабы? Каждый день сейчас — золото, а мы это золото попусту теряем. Сей овес в грязь — будешь князь. А у нас поле подсыхает. Семян дали нам сортовых, шатиловских. Не загубить бы урожай…

— Копать надо, — твердо сказала тетка Настасья, — не терять время.

— Копать? Лопатами? — слегка всплеснула руками тетка Анна Цветкова, Раисина мать. — Поле — копать?

Но тут сразу подхватило несколько голосов:

— А что ж — глядеть, как поле сохнет? Весну упускать? Ждать теперь некогда! Некогда ждать!