Грунин отец и сам копал вместе с бабами. Он землю любил и всегда повторял:

— Земля — она фальшивить не будет. Только обработай ее хорошенько да удобри, а уж она с тобой за все расплатится — и хлебом тебя завалит, и одежей, и всякими богатствами!

А по ночам долго кряхтел и охал. Грунин отец был ранен в ногу еще в первые дни войны, и каждый раз после трудной работы нога его очень болела.

Но дни проходили. Все новые и новые поднимались грядки на огородах — и там, где у реки копали под капусту, и на Кулиге, где собирались посадить красную свеклу и помидоры. Уж начали копать и приусадебные огороды. И опять получалось очень странно и непривычно: огороды есть, а изб нету!

В этот день ребятишки копали огород у соседки Федосьи. Тетка Федосья осталась на свете одна: сына ее убили на войне, а больше у нее никого не было. Ей огород копали всем миром. Народу собралось много, работать было весело. Женька дурачился — притворялся, будто он трактор, и рычал, копая землю.

Только Ромашка молчал. А когда его уж очень разбирал смех, он отворачивался, и потихоньку улыбался, чтоб никто не видел.

В сумерках Груня и Стенька сидели у пруда. Пруд был розовый от заката. Черные стрижи летали над ним. Груня молча глядела на ракитовую ветку, которая, почти касаясь воды, отчетливо отражалась в ней. И казалось, что две ветки — одна сверху, а другая снизу — смотрели друг на друга.

— Стенька, как ты думаешь, кто же это все-таки гряды истоптал?

Стенька развела руками:

— Придумать не могу! Женька? Нет, Женька не зловредный. Уж не Раиса ли?

— Неужели она? Тогда уж пусть созналась бы!

— Сознайся попробуй! Ромашка живо колотушек надает.

— Пахнет хорошо — травой, что ли, не то лесом… — помолчав, сказала Груня. — Но, Стенька, ты подумай, как же он может мне не верить?