— «Этот» как раз подле! — шепнула мне Кира, — привидение играет свою сонату в седьмом номере, а это восьмой. Значит рядом.

— Ну, вот и отлично! Да что ты трясешься? Боишься разве? — умышленно веселым голосом произнесла я, скрывая этим мое собственное странное волнение.

— Ну, вот еще! — храбро тряхнула головой Кира, в то время как руки её, холодные, как лед, вцепились в мои.

В селюльках было темно и жутко. Крошечные окошки, выходившие в сад, едва пропускали слабый неровный свет месяца. Белые лунные пятна испещряли иол.

Мы сели, обнявшись, на круглом зеленом табурете и стали тихо беседовать между собой.

— Как у нас сегодня славно в деревне! — говорила я. — Папа устраивает елку для крестьянских ребятишек. Они соберутся все в школу… Славные, румяные такие бутузы!.. Пропоют тропарь празднику, елку зажгут, гостинцы поделят, а там колядовать пойдут по деревне… Хорошо! А кругом-то сугробы, снег… Огни в избушках, а наверху звезды, без счета, без числа. Прелесть, как хорошо! A у вас хорошо бывает в этот вечер, Кира?

Она задумалась на минуту. Потом черные цыганские глаза её заискрились.

— И у нас хорошо! И у нас елка. В офицерском собрании или в нашей квартире. Ведь папа — командир полка… Он и устраивает елку для детей офицеров. Ужасно весело! Полковой оркестр играет… Дамы нарядные, веселые… Ужасно досадно, что так далеко наш город и я не мо……

Кира внезапно смолкла и глаза её округлились от ужаса… В соседнем номере совершенно ясно послышались тихие, красивые аккорды… Вот они повторились… Вот еще и еще… Вот перешли в чудную, захватывающую мелодию. Чьи-то искусные руки с редким мастерством играют известную всем, красивую, звучную «Sonate pathétique». Целая река звуков выливалась из-под пальцев невидимой загадочной музыкантши…

Кира стояла белая, как мел, предо мною, щелкая зубами и вся дрожа, как в лихорадке. Она казалась в эту минуту живым мертвецом. Я сама, должно быть, была не лучше… Все мое существо было охвачено жутким, почти животным страхом. Не скрою, ужас сковал меня.