И со мной то же самое. Если Касс сбежит с фермы, я не смогу отличить, какие ботинки мои, а какие — нет, ведь я способен определить это только после того, как она наденет свои, и не сумею поменять лампочки в коровнике, и никогда не осмелюсь ответить маме с такой же дерзостью, как Касс.

Впрочем, может, я и недолго пробуду полуличностью. Все же за прожитые годы некоторые свои недостатки я одолеть сумел. А возможно, смогу перенять и часть недостатков Касс — хотя бы самые простые, о которых нам вечно твердят.

Было время, когда мы ни одного упрека не пропускали. Собирали их в аккуратные десятки, а потом Касс (она в те времена еще ходила в отличницах по математике) чертила яркие графики. Но потом нам это наскучило, и после того как два года кряду мой неряха и эгоистка и егоза Касс возглавляли «Список», мы забросили эту затею. Конечно, с той поры все изменилось. Родители постоянно твердят, что Касс злая и грубая, а про меня — я не раз слышал — они все чаще шепчутся: «Том стал таким скрытным», а вот окрики «Прекрати шуметь, Том!» раздаются намного реже.

Мы с Касс придумали особый ритуал добавления новых проступков в наш «Список прегрешений». Мы тяжело вздыхали, пока записывали их, а закончив, я мрачно подводил итог:

— Ну вот, безгрешных не бывает. — И убирал тетрадь в два пластиковых пакета, а потом заворачивал еще и в фольгу.

— Совершенно верно, — кивала Касс. — Совершенно верно.

А потом, смеясь, она слезала с мешков, чтобы я мог дотянуться и спрятать тетрадь в тайник.

— Готово? — спрашивала она, задувала свечу, и мы отправлялись домой ужинать.

— Вы что, снова сидели в этой грязной землянке? Ну и дурачье! В один прекрасный день она обрушится вам на головы.