Без Касс в леднике ужасно одиноко. Фольга вечно шуршит, когда я ее складываю, свет свечи падает на складки, и они отбрасывают яркие огненные отблески на кирпичную стену, а сам сверток из-за всех этих внезапных рыжих и красных бликов кажется твердым и холодным на ощупь. Я кладу его в тайник и накрываю сверху двумя тяжелыми кирпичами, последнее мерцание гаснет, словно это был костер, у которого я сидел в одиночку, а вот теперь его затушил.

Я задуваю свечу — сначала осторожно, чтобы посмотреть, как тени пляшут под сводом, где кирпичи уложены аккуратными рядами по спирали — круг за кругом. Потом — несколько выдохов посильнее, ледник теряет постепенно свою теплую округлость, и все начинает выглядеть фантастично: появляется множество выступов и странных обманчивых углублений, как в тех древних пещерах, что тянутся на мили под землей.

Я дунул слишком сильно. Пламя в испуге опрокидывается, пытается снова подняться, а потом с тихим щелчком гаснет. В леднике вновь становится холодно, темно и тесно. Мне здесь больше делать нечего, я отправляюсь следить за Джемисоном — в одиночку.

Касс так и не пришла.

Раньше-то мы следили за Джемисоном вдвоем. Так было веселее. Сказать по правде, я бы охотно бросил эту затею, но мы так долго занимались этим, что я стал относиться к слежке с тем же рвением, с каким прежде, в самом начале, Касс. А вот ей теперь не до этого.

Джемисон дни напролет убивает всякую живность. Собственно, в этом и состоит его работа здесь на ферме. И это единственное, о чем он говорит, больше от него ничего не услышишь. Касс считает, что, когда он возвращается домой, то и там душегубствует — это у него такое хобби. За такие слова ее список пополнился весьма забавными упреками вроде — злобная маленькая сплетница и стерва. Ей не раз влетало от отца, но она продолжает утверждать, что любая тварь, умершая на нашей ферме, была отравлена Джемисоном. Бывало, он еще стягивал в кухне свои сапоги, а я уже слышал ее гневный шепот: