Давным-давно, когда многоквартирные дома вдоль Виста и Гарднер были еще новехонькими, в помещении нынешнего клуба размещались ателье и лавка портного, потом – цветочный магазин, в котором без лишних церемоний, наряду с цветами торговали травкой. Да, давным-давно, когда актеры в плащах a la Дик Трейси катали своих девок до самой Санта-Барбары в белых машинах с откидным верхом.

Затем дом превратили в бордель на две койки в задней части и кофейню – в передней. В кофейне паршивые поэты читали паршивые стихи гостям из Висконсина, Огайо и Нью-Джерси, которые ежегодно слетались сюда по осени, лишь на неделю-другую опередив перелетных птиц.

А сейчас это был гей-клуб, позиционная война, ведущаяся в котором, вот-вот должна была перерасти в тотальную, потому что одним красавчикам нравилась черная кожа, в которой щеголяют мотоциклисты, а другим – черная кожа, какую надевают полицейские. Имелись здесь, если судить по одежде, несколько нацистов, парочка цирковых акробатов в обтягивающем трико и множество укротителей в шкурах искусственного леопарда.

Собственные клубы любителей маскарада позакрывались из-за отсутствия клиентуры – вот они и перебрались в «Армантье», где их презирали, но терпели. Здешние геи – культовым предметом которых стала первая мировая война – понимали, что появление ряженых разрушает иллюзию, но и без них клуб мало-помалу начал приходить в упадок.

В клубе звучала музыка образца 1917 года, на стареньком патефоне вертелись заезженные пластинки. Старомодная игла издавала такие звуки, как будто здесь постоянно скребутся ногтем. В помещении было душно и накурено, здесь пахло турецким табаком и дешевым красным вином. По стенам были развешаны порнографические по тем временам открытки двух первых десятилетий века.