Отец, сосредоточенный и угрюмый, всю дорогу молчал. От него пахло гарью и дымом; сапоги были сплошь заляпаны грязью; шинель в двух местах прожжена. Не лучше выглядел и Глебка. Придя домой, отец взял жёсткий голик и, сняв на крыльце шинель и сапоги, стал чиститься. Потом передал голик Глебке и скомандовал:

— А ну, пожарник, тащи теперь мыло и воду.

Глебка сунулся в сенцы, зачерпнул из ушата ковш воды, взял с полки обмылок и снова выскочил на двор. Отдав отцу ковш, он засучил рукава линялой рубахи. На востоке за колючей стеной леса заалела холодная предзимняя заря. Воздух был пронзительно чист. Вода лилась из ковшика прозрачной лепечущей струёй прямо на Глебкины руки. Казалось, она сейчас зазвенит: такая она была серебристая и колючая эта падающая в ладони струйка.

Мирно всходила утренняя заря. Мирно лепетала студёная пода. И оттого ещё ненужней и резче показалась ворвавшаяся в это утро частая пулемётная дробь. Потом стала слышна и винтовочная стрельба. Начинался бой за станцию Приозерскую.

Глебка видел, как дрогнул в руках отца ковшик, как вода беспокойной неровной струёй упала мимо Глебкиных ладоней на землю.

— Что-то больно близко сегодня с утра палят, — сказал с опаской Глебка.

— Близко, — отозвался отец и обратил хмурое насупленное лицо к северу, откуда слышалась всё усиливающаяся стрельба. — Близко. К станции рвутся, живоглоты проклятые.

— И чего им тут нужно? Чего они лезут к нам?

— Чего лезут? — переспросил отец и всердцах кинул ковшик на крыльцо. — Что им тут нужно? А то, что Советская власть им поперёк горла стала. Вот и озверели они и кинулись революцию душить, чтобы опять своё жандармское царство установить. Пробовали русские буржуи сами, своими руками это сделать, да не вышло, видишь ты, кишка тонка.