Парк повесил полотенце, выскользнул из крохотной кухни, забрался на диван в гостиной и щелкнул кнопкой телевизора.

— Поросеночек!

Если он не откликнется, может, она прекратит звать его детским прозвищем? Мамина голова показалась в гостиной.

— Никакого телевизора, пока не сделаешь уроки.

— Праздник, — проворчал он. — Да ты что?

Он не ответил. По телевизору показывали, как в центре города собираются люди. В Вашингтон приехало полным полно ветеранов. Мужчины в военной форме, кто-то в новой, кто-то в потрепанной. Крашеная блондинка-репортер брала интервью у человека в поношенной защитной форме. Его грудь была увешана медалями. Камера чуть отодвинулась, и стало видно, что длинные, почти до середины спины волосы ветерана собраны в хвост и перетянуты шнурком. Странно.

— Поросеночек? — мама стояла, облокотившись о дверь, с кастрюлей и мочалкой в руках и смотрела на экран.

— Что скажешь, мам? Миллионы людей. Отовсюду.

— Вижу.

Он откашлялся и, не глядя на нее, спросил как можно более безразлично:

— Может, съездим туда завтра? Ты и я.

— Нет, — резко ответила мама. И прибавила более мягким тоном, — у меня работа.

— В День ветеранов?

Она махнула мочалкой в сторону толпы на экране.

— Талимерс

— Тогда, может… — он по-прежнему смотрел в сторону, — может, ты отпустишь меня одного?

— Нет.

Парк поднял глаза на мать. Он знал, что она пытается быстро придумать причину.

— Такая толпа! Ты гораздо лучше увидишь все по телевизору, — причина ей понравилась. — Помнишь, когда мы пытались попасть на инаугурацию президента? Мы тогда решили: «Больше никогда!» Помнишь?

— Там было другое. Президент же мне не отец, — он все-таки решился и сказал. В открытую. Пусть теперь думает, как ответить.