- Журавлик? Как ты сюда попал, Журавлик?

- Я услышал, что тебе приходится трудно, вот и прилетел.

- Тебя могли сбить. Слышишь, как гремят зенитки. А у тебя бумажные крылья. И одно крыло уже подбито, опущено.

- Меня нельзя уничтожить: пока живы дети, всегда будут бумажные Журавлики.

- У меня нет для тебя даже крошечки хлеба.

- Бумажным журавликам не нужен хлеб. Хлеб нужен тебе.

- Откуда ты прилетел?

- Из твоего будущего, Таня.

- У меня нет будущего.

- Что же, ты навсегда останешься девочкой.

- Блокадной девочкой.

- Но снаряд может пролететь мимо. И бомба не попадет в твой дом.

- Не все ли равно, от чего умирать. Может быть, от голода еще больнее.

- Давай улетим вместе на Большую землю, там есть хлеб, там жизнь...

Но Таня грустно посмотрела на Журавлика и покачала головой.

- Я не могу улететь без мамы, - сказала она.

Голос Тани как бы отделился от нее, стал чужим - хриплым, простуженным.

"Мама умерла 13 мая в 7 часов утра 1942 года... Савичевы умерли... Умерли все... Осталась одна Таня..."

Ее голос оборвался. Но под сводами ледяной комнаты, как эхо, зазвучали другие голоса, такие же приглушенные, охрипшие:

- Осталась одна Валя... Остался один Вадим... Осталась одна Катя... Женя... Кира...

Тане откликались дети такой же судьбы, и их имена разносились по свету. А потом они захлебнулись, умолкли. И в давящей тишине, как неторопливые удары метронома, застучало сердце города, который через силу жил: тук... тук... тук...

И вдруг с болью и отчаянием Таня позвала:

- Мама...

Она не могла крикнуть - не было сил - она прошептала: "Мама".

Но Мама услышала. В тишине раздались тихие шаги. Скрипнула дверь. Я поднял глаза - и вздрогнул: в дверном проеме стояла моя Мама. Моя! Я не мог ошибиться! Только она почему-то стала ниже ростом, совсем маленькая. А может быть, это я так вымахал за годы разлуки? Нас окружал ледяной холод, но Мама почему-то была в легком платье с цветочками, в таком я видел ее в последний раз...