Ну, ладно, пусть будет так. По крайней мере, я выиграю одну ночь, а тем временем папа с мамой, тревожась обо мне, окончательно сойдут с ума, и завтра они будут так рады, что я еще жив, что даже не вспомнят про велосипед. Вот оно, решение. Вперед!
Но когда я наконец встал с твердым намерением отправиться к тете Эдне и попросить у нее убежища, — вдруг что-то блеснуло среди сухих сосновых иголок на темной земле. Я наклонился, выпрямился — оказывается, точилка!
Такая себе маленькая точилочка, даже не совсем новая. Но зато сделана из металла, отливающего серебром, довольно тяжелая, прохладная и приятная, если сжать ее в кулаке. Этой точилкой можно чинить карандаши, но ведь она может быть и танком в сражениях пуговиц, когда я играю дома на ковре…
Я зажал точилку в руке и решил бежать домой. Все-таки не с пустыми руками!
ГЛАВА ШЕСТАЯ. ВСЕ ПРОПАЛО
"Ноги моей здесь больше не будет". Я готовлюсь пересечь горную цепь Моава, чтобы издали взглянуть на склоны Гималаев. Неожиданное приглашение. Кулак не разожму, пока жив.
Отец тихо спросил:
— Ты знаешь, который теперь час?
— Поздно, — ответил я грустно и сжал в ладони свою точилку.
— Теперь семь тридцать шесть, — сообщил отец, загородив телом дверной проем и показывая всем своим видом, что он пришел к печальному, но абсолютно неизбежному выводу. И добавил:
— Мы уже поужинали.
— Я сожалею, — пролепетал я тихим голосом.
— Мы уже поужинали и даже вымыли посуду, — повторил отец спокойным тоном.
Я хорошо знал, что предвещает это спокойствие.
— Где пребывал почтенный милорд все это время? И где велосипед?
— Велосипед? — переспросил я с изумлением, и кровь отхлынула от моего лица.
— Велосипед, — настойчиво произнес отец, четко выговаривая это слово.
— Велосипед, — пробормотал я. — Да. Он у моего приятеля. Я оставил его у одного приятеля. — И прежде, чем я успел остановиться, мои губы сами собой проговорили: