Понятное дело, весь класс взорвался от дикого, дурацкого хохота. А ведь то, что я сказал, было правдой, так в энциклопедии написано, но наш учитель, господин Шитрит, немного растерялся и даже устроил мне гневный допрос:

— А это почему и откуда? Но класс уже озверел, и со всех сторон вопили:

— Сумхи, Сумхи, потому что Сумхи.

Господин Шитрит раздулся на глазах, побагровел и рявкнул свое обычное:

— Замри, все живое!

Через пять минут страсти улеглись, но прозвище «Сумхи» так и прилипло ко мне почти до конца восьмого класса. Все это я рассказал просто так, лишь для того, чтобы отметить одну важную вещь, — в конце этого урока Эсти прислала мне записку:

"Псих ненормальный, ну зачем тебе всегда надо наживать неприятности? Прекрати!"

А в самом низу записки буквами помельче было приписано: "Ну, ничего. Э."

… Эсти, что же она знала?

Эсти ничего не знала, а, быть может, знала и удивлялась. Мне никогда не приходило в голову тайком сунуть в ее ранец любовное письмо, как сделал Эли Вайнгартен, когда он влюбился в Нурит, или послать к Эсти «сваху», девочку по имени Раанана, которую Тарзан Бамбергер послал к той же Нурит.

Наоборот, я при всяком удобном случае дергал Эсти за косы, а ее чудесный белый свитер, который она надевала весной, я без конца приклеивал жевательной резинкой к стулу.

Собственно говоря, почему?

А так. Почему бы и нет? Чтоб знала.

Случалось, что я чуть ли не изо всей силы заламывал за спину ее тонкие руки, так что она начинала ругаться и царапаться, но никогда не просила пощады! Хуже того: это я придумал для нее прозвище "Клементайн"

А Эсти?

У нее существовало для меня лишь одно слово.

Уже с утра припечатывала она меня этим словом, еще раньше, чем я начинал злить ее:

— Мерзкий.

Дважды или трижды на больших переменах я так выкручивал Эсти руки, что у нее выступали слезы на глазах. За это Хемда, наша классная руководительница, наказала меня, и наказание я снес как мужчина, стиснув зубы.