Мальчики не унимались. То здесь, то там слышались восклицания:

— Клоп какой-то!

— Лилипут! Карлик!

— Блоха!

— Козявка!

— Братцы, да это тот самый, что так смешно у Арифметики экзаменовался!

— Ей-ей, он самый!

И не успел он ничего ответить на их дерзости, как чьи-то руки крепко охватывают его около ушей, и Счастливчик в одну секунду поднимается в воздух.

Ему очень больно. Сильные руки мальчика схватывают его так неприятно прямо за уши. И шее больно. Словом, положение далеко не из приятных.

— Вот тебе Москва! Вот тебе Москва, златоглавая Москва! — кричит Кире резко в самое лицо высокий мальчик.

— Оставь сейчас же новенького в покое! — раздается в тот же миг звонкий, сильный голос, и из-за спин товарищей выскакивает плечистый, рослый крепыш с румянцем во всю щеку и с широким, открытым лицом. — Слушай, Подгурин, если ты тронешь еще раз малыша, я тебе так залимоню!

И тут краснощекий порывисто схватывает за ухо высокого мучителя Киры и, раскачивая его, приговаривает:

— Вот тебе, вот тебе, я тебе залимоню!

Слезы мгновенно застлали большие черные глаза Киры.

— За что? За что они мучают меня? — вихрем пронеслось в его головке, и ему нестерпимо захотелось домой, назад, к бабушке, Ляле, няне, туда, где все так любят, нежат и ласкают его, Киру.

Краснощекий Помидор Иванович заметил слезы.

— Пожалуйста, не реви, малыш, — произнес он дружески, хлопнув по плечу Киру и, повернувшись с живостью к товарищам, он поднял кулак, внушительно потряс им в воздухе и крикнул:

— Кто из вас посмеет тронуть малыша, тому я такой фонарь поставлю, что на всю гимназию светло станет! И это так же верно, как то, что зовут меня Иван Курнышов!