Раскрыв тощую папочку с отчетом, Костобоков испытующе посмотрел в отрешенные глаза гражданки Сабуровой. Он не любил, когда его теребили. И так старался сделать все возможное, зная, что через полгода безуспешных розысков, рассылки запросов, расклейки фотографий, опросов свидетелей и проверки моргов пропавшие люди негласно считаются погибшими. Но отнимать у близких веру в чудесное воскрешение он не смел, это была уже не его компетенция.

– …Ищем, Гликерия Потаповна, ищем… Повторный запрос в областное управление о невостребованных трупах… – Вадим Андреевич осекся на полуслове.

С Гликерией творилось что-то неладное, голова ее запрокинулась, тонкий серебряный гребень выскользнул из прически, и ее золотая, туго свитая коса мягко коснулась пола, и спящая красавица уже готовилась скользнуть на пол.

– Черт… Обморок… Спокойно, Гликерия, спокойно…

Едва не своротив стол, Костобоков кинулся на помощь, энергично похлопал девушку по прозрачным щекам, потряс за хрупкие предплечья. Сквозь дрожащие ресницы осколком фарфора блестели пустые белки.

Стараясь не дышать на млечную белизну ее шеи, следователь попробовал перенести девушку на коленкоровый диванчик в углу кабинета, где сам коротал ночные дежурства. Приятная женская тяжесть отозвалась сладостью у сердца, но девушка внезапно открыла ясные темно-серые глаза. По всей видимости, она не вполне понимала, как оказалась в служебных объятиях довольно симпатичного парня в милицейской форме. Светлоглазый, как кречет, с белесой прядкой, приставшей к высокому красноватому лбу, что встречается лишь у настоящих северных блондинов, он смотрел на нее совсем не по-казенному. Костобоков поспешно отпустил свою мимолетную добычу: