— Да я, собственно, и не собирался приходить к вам так рано, если бы не одно обстоятельство…

Говоря это, Сережа почему-то смотрел не на Машу, а поверх ее головы, на дверь Ветровой.

— Послушай, Маша, или я что-то не понял и актерам положено так себя вести на улице, или с вашей соседкой Ларисой что-то случилось… — И он многозначительно покрутил пальцем возле виска.

— А что с ней могло случиться? Ты что, видел ее?

— Вот как тебя! Но она была очень странно одета — во-первых. Во-вторых, на ней были разные туфли. На одной ноге — розовая туфля, а на другой — зеленая! А вместо нормальной одежды — длинный плащ! И это летом, когда все ходят раздетые. Как ты можешь это объяснить?

— Честно говоря, пока не знаю. Знаешь что? Давай-ка, позавтракаешь с нами, посидим — поговорим.

И Маша, не придавая значения Сережиным словам и как бы тем самым защищая свою любимую соседку, пригласила Горностаева прямо на кухню.

— Видишь ли в чем дело, дорогой Сережа, — говорила она, думая о чем-то своем и при этом готовя омлет, — люди искусства, люди творческие, сильно отличаются от нас, простых смертных. Им по штату положено гулять в чем заблагорассудится, это их право. Вот я когда буду постарше, тоже буду носить в жару плащ или вообще норковое манто. А ты как думал? Красота требует жертв. А то, что она надела разные туфли… Что ж в этом удивительного? Человек таким образом выражает себя. Быть может, у нее действительно сейчас такая роль, в которую она и вживается. Так что выбрось все это из головы… Никита, ты почистил зубы?

— Привет, Пузырек, — поздоровался с Никитой Сережа, по-мужски пожав ему руку. — Как дела? Не достает тебя Машка?

— Пока нет, но ведь всего два дня прошло. Не знаю, как она будет себя вести дальше. Но вообще-то думаю, что она тебе врет, когда говорит, что поедет с тобой…