«Учит роль», — прошептала Маша, в душе восхищаясь тем, насколько творчески и самоотверженно Лариса отдается искусству. Она не забыла слова Сергея о том, в каком виде он встретил ее соседку на улице.

Но чуть позже Лариса уже рыдала, совсем натурально, приговаривая одни и те же слова: «Это не я, вы меня с кем-то спутали. Я не хочу туда лететь, я там никого не знаю. У меня на носу премьера… На мне двое детей, кто за ними присмотрит?..»

Дверь, ведущая в коридор, была открыта, и то, что происходило в квартире Ветровой, мальчишки тоже могли слышать.

— Что-то мне не верится, что она учит роль, — сказал Сергей тихо, продолжая слушать и боясь пропустить хоть слово. — Разве можно так натурально рыдать?

— Вообще-то Лариса — талантливая актриса, она и раньше рыдала… Не знаю, что и сказать… А может, постучать к ней? Она откроет дверь, и если на ее лице будет улыбка, то сразу станет ясно, что она играет и что ее слезы — искусственные…

И не успели они опомниться, как Маша спокойно подошла к двери соседки и позвонила.

— Лариса! — позвала она ее по имени, как и было принято по просьбе самой же актрисы, годящейся Маше вообще-то в мамы. — Это я, Маша. Вы не позавтракаете с нами?

Спросила и замерла, ожидая, что будет дальше. И действительно, за дверью все стихло, и несколько минут не было слышно ни звука. После чего все же где-то в глубине квартиры произошло какое-то движение, послышались торопливые шаркающие звуки, и дверь открылась. Красное заплаканное лицо актрисы Ветровой сияло улыбкой:

— А… Это вы, ребята… Вам что-нибудь нужно?

Маша заметила, что Лариса теперь уже босиком, а на ней красные брюки и желтая домашняя майка. В лицо пахнуло запахом сердечных капель (Маша хорошо знала этот запах: корвалол Лариса принимала обычно в дни премьер, и на этот случай в Машиной семье всегда хранился пузырек-другой).

— Вы репетируете? — смутилась Маша. — Извините, что я помешала. Просто вы так натурально плакали, что мы с Никитой испугались. А так нам ничего не нужно, мы сами приготовили себе завтрак и даже хотели вас пригласить.