Все мои записи и фотоприпасы сильно подмокли, часть их испортилась. Соль и сахар растворились в воде, сухари превратились в кашицу. Нетронутыми остались лишь спички да порох, закупоренные в специальные баночки.

Потом… Не думал я, что подведёт нас мой старый друг — урман. А вот подвёл. Вплотную подступил он к берегам Уха, и многие деревья — полусгнившие, поваленные ветрами громадины, — упав поперёк реки, преградили нам путь.

Лодку приходилось перетаскивать через деревья, местами волочить по берегу. Поваленные деревья встречались всё чаще и чаще. Пять суток тащили мы лодку на своих руках. Я всё надеялся: будет возможность плыть. Её не было. Ночные крики повторялись.

Илья ворчал:

— Минунг эри юн (пойти надо домой). Шайтан велит…

Мы, собственно, и так шли домой. У меня скопился довольно богатый материал о здешних бобрах и составилось вполне определённое мнение о реке. Но Илья хотел идти через лес: подальше от «святыни шайтана» и путь короче. Я же убеждал его пробираться по Уху на Конду. Илья упрямился:

— Шайтан вперёд пускать не хочет. Шайтан сердится.

У нас кончились продукты.

Два дня тащились на пустой желудок.

— Минунг юн, — всё чаще повторял Илья.

Голодная тайга

В тот вечер как-то особенно тяжело было на душе. Над урманом собрались грозовые тучи, и шалый ветер, качая деревья, выл больно уж тоскливо.

Голодные, мы сидели у костра на берегу сурового неприветливого Уха.

— Давай спать, Илья, — предложил я Номину.

— Атим. Я посижу.

— Ну, посиди. — И я завернулся в брезент…

Утром у тлеющего костра Номина не оказалось. Я, было, подумал, что он ушёл от меня, но сразу же от этой мысли сделалось стыдно. Не может такого случиться. Просто отошёл в тайгу попытаться промыслить что-нибудь.