Пытаясь выровняться, Таня увидела стремительно приближавшийся к ней дуб – крайний из дубов нижней рощи, о которой она совсем забыла. Поняв, что никаким другим способом избежать столкновения не удастся, Таня Гроттер торопливо скатилась со щита и, раскинув руки, стала тормозить о снег.

Снег забивался ей в рукава, за воротник, щипал шею и грудь. Немного не докатившись до дуба, Таня остановилась, оказавшись рядом с перевернувшимся щитом. Голова у нее кружилась. Ей почудилось, что дерево, в которое она едва не врезалась, неожиданно раздвоилось. Отделившись от ствола, к Тане подбежал Гурий. Он был синенький от мороза, закутанный, как отступающий француз в 1812 году, в какие-то шерстяные платки, но очень бодрый.

– О Таня! My dear! – воскликнул он, пытаясь обнять и поцеловать ее.

Таня заслонилась щитом. Страждущий англичанин, закрывший от предвкушения глаза, поцеловал в щите свое отражение, едва не примерзнув к нему языком.

– Таня! Почему ты такая суровая? Я не видел тебя больше месяца, а ты даже не подарить мне поцелуй! – разочарованно сказал он.

– Подумаешь, месяц. Это еще не повод, чтобы обмениваться микробами… Ладно, если хочешь, можешь пожать мне руку, – разрешила Таня.

Воспользовавшись разрешением, Гурий долго мял ее ладонь. Одновременно он зачем-то сунул левую руку в карман.

– Ты случайно не феминистка? У нас в Магфорде много феминисток! – озабоченно спросил он.

– Феминизм – это к Шито-Крыто! У меня другой диагноз, – сказала Таня.

– Диагноз? Какой? – забеспокоился Гурий. Приученный тренером принимать перед едой кучу витаминов, он ужасно боялся всевозможных болезней.

– Простой и неизлечимый. Я Гроттерша, и этим все сказано.

Гурий с облегчением перевел дух.