«Оно, конечно, сдирать с товарищей деньги неловко… Да только я же не заставляю их у меня брать! И вообще, кто родился шляпой, тот все равно все прошляпит!.. Лучше уж я, чем кто другой…» – самодовольно говорил себе Пень.

Внезапно, когда наслаждение обладанием достигло пика и душа Пня купалась в магических дензнаках, как ангел в тучке, какая-то неприятная мысль настигла его и, ударив под дых, испортила настроение.

«Тут вкалываешь-вкалываешь, а все равно у меня нет и тысячной доли того, что есть у Бессмертника Кощеева только в одном каком-нибудь его подвале. Это ж сколько мне еще за ними гнаться!.. Нет, точно в ближайшее время произойдет какая-нибудь гадость. У меня на это нюх!» – подумал Пень и впал в глубочайшую меланхолию.

Горыня, Усыня и Дубыня обходили потайные самострелы в лесу, примыкавшем к скалистому берегу. С добычей все было глухо. Те из лосей и оленей, что не стали еще шашлыком, научились быть осторожными. Перешагивая через корягу, Дубыня неосторожно задел протянутую над тропой веревку. Тренькнула тетива. Тяжеленная стрела вонзилась богатырю в ляжку. Ее зазубренный наконечник вышел с другой стороны.

– Глюха-клюха! Чихать на твою рать! – с чувством произнес Дубыня и тяжело обрушился на землю.

Горыня и Усыня принялись ругаться, споря, кто из них поставил здесь самострел. Выходило и так и эдак. Истина ускользала, как мокрое мыло. Проругавшись минут с десять, братья вспомнили о раненом Дубыне и, взвалив его на плечи, потащили в магпункт. Дубыня стонал и порывался поубивать всех подряд.

– Как в Тибидохс войдем – ты помалкивай. А то Медузия услышит. Сам знаешь, что нам за браконьерство будет. Наложат заклятие, переведут на одну пшенную кашу – хоть в Магфорд беги! – опасливо предупредил Горыня.

– Клопп с ней, с Медузией! Пускай слышит! – заявил Дубыня.

Но все же напоминание о доценте Горгоновой заставило его взять себя в руки. Он стиснул зубы и лишь изредка, когда становилось особенно больно, обращался к таинственной глюхе-клюхе.