Причина шума обыкновенная: весна! Солнце с утра выглянуло из-за дальнего хребта с таким решительным видом, словно намерилось за один день разделаться со всем снегом, который горы накопили за целую зиму. Часам к одиннадцати оно и впрямь круто взялось за дело. Закряхтели сугробы, поползли вниз, стараясь прищемить хвосты вьющихся из-под них ручейкам. Да разве ручьи задержишь?! Поскакали они в долину, где уже бурлила среди белизны берегов мутная река, тащила льдинки, ошметки сугробов, мусор всякий и даже крупные камни катила у себя по дну.

Шумной весне все радовались. Галки резвились у дальнего утеса, в расщелинах которого у них были гнезда. Четыре красные утки-огари торжественно протянули наперерез через долину, и одна из них, поворотив голову к другой, крякнула ей что-то восторженным голосом. Уже хариусы пробовали выловить что-нибудь съедобное из несущегося по реке мусора, и от их резвой работы на поверхности воды тут и там возникали круги, мгновенно уничтожаемые течением.

Только нашим тарбаганам буйный натиск весны не сулил ничего хорошего. И как раз слабый свет в норе, позволивший нам немного разглядеть спящих, был предупреждением о надвигающейся беде.

Вот что получилось. Осенью, когда тарбаганы собирались залечь в спячку, они для безопасности и тепла все выходы из подземелья заделали глиной. Целую зиму все было спокойно. Но с неделю назад, в оттепель, серый корсак, голодный как волк, разбросав снег, попытался раскопать один из выходов. Неизвестно, на что он надеялся. Глина, которой тарбаганы забили нору, была мерзлая и твердая, вроде камня.

Но он все же наковырял порядочную ямку, пока не убрался, поняв, что занятие это бесполезное. А на другой день - солнце. Снег стал таять, появились ручьи, размыли тарбаганью затычку, она осела, и вход открылся. И проник в нору свет.