— И то правда!

Засмеялись старик со старухой, а дед с белой бородой кивнул им и говорит:

— Ну что ж, ступайте-ка вы на рассвете в буковый лес, что растёт на Гремучей горе, да зачерпните воды из родника.

Сказал он это и исчез, как будто и не было его вовсе. И только листок древесный, кружась, упал на циновку.

Изумились старик и старуха, слова вымолвить не могут. Наконец взял старик листочек в руки и вскричал:

— Да это же юдзуриха!

— Как? Тот самый листок, на котором Новый год прибывает?

Ну да! Тот самый листок.

— Значит, дед с белой бородой…

И они как шлёпнулись на циновку, так и застыли на месте, будто ноги у них отнялись.

Тут пропел в темноте петух. Надели старик со старухой сплетённые из соломы сапоги, отправились к Гремучей горе. Никто из деревни не ходил к той горе, так как жили там чудища страшные. И старик со старухой прежде, конечно, не ступали туда и ногой. Чем дальше шли они в гору, тем круче становились утёсы, молча глядели они на пришельцев.

«Не раздастся ли тот раздирающий душу стон? Не задрожат ли горы? Не посыплются ли камни?» — думали старик со старухой. Крепко держась за руки, шли они по горной тропе и пришли наконец к буковому лесу.

Тем временем рассвело, и лучи солнца, просачивающиеся сквозь деревья, окрасили в нежно-розовый цвет белый снег.

И услышали они вдруг тонкий голосок: «Уа-уа».

— Старик, что это? Чей-то голос.

— Ну да, кто-то плачет.

Поспешила старуха вперёд на своих слабых ногах.

— Осторожно, старуха, смотри не свались! — крикнул старик.

А старуха кричит:

— Тут родник, а рядом лежит что-то!

Бросились старик со старухой сломя голову к роднику, и вскричала старуха:

— Старик! Да тут дитя лежит!

И был тот младенец завёрнут в полотно, сотканное из лозы глицинии и нитей льна. Лежит себе в снегу, в лучах утреннего солнца, смотрит чёрными глазами, не плачет, не мёрзнет, только разговаривает сам с собой: