— Там у вас в журнале записано.

Передо мной стоял худенький, светловолосый мальчуган с каким-то сонным выражением лица. Отвечал он тоненьким голоском, точно пищал через свистульку.

— Знакомятся не по ведомости. Я же назвала себя. Ты помнишь, как меня зовут?

Мальчик улыбнулся.

— Вас зовут Варей?

— Варварой Петровной.

— Анатолий Вениаминович!

Класс, разумеется, грохнул, а я подумала: грубиян и, видимо, любит быть в центре внимания…

Не в первый раз я поспешила с выводом. Толя Горюхин оказался человеком чрезвычайно подверженным всевозможным настроениям. Бывал он и груб, и глуп, и капризен, а в другой раз представлялся самым умным и воспитанным мальчиком на свете. В его душе умещались не один, не два, а десять человек. Даже говорил он разными голосами, то писклявым и пронзительным, то солидным, хорошо поставленным, то скрипучим, как у старика. Хотя это и попахивает мистикой, но и облик его не был постоянен. Иногда я попросту его не узнавала. „Это ты, Горюхин?“ — „Я, Варвара Петровна. А это вы?“ — „Что у тебя с лицом, с глазами? Ты похудел?“ — „Я плохо спал, Варвара Петровна“. — „Почему, Толя?“ — „Мучают кошмары“. — „Какие же, Толя?“ — „Лучше не спрашивайте, Варвара Петровна“.

У детей бывают такие состояния, которые нам трудно понять. А злимся мы почему-то на них, а не на себя, не на свою душевную слепоту. Так и я: то злилась на Толю, то была к нему равнодушна, то жалела. А когда приблизились летние каникулы, выяснилось, что я с ним и вовсе не знакома. На последнем уроке я опрашивала класс, кто как собирается провести лето. У всех были чудесные планы, хотя не все охотно ими делились. Наконец дошла очередь до Горюхина.

— Ну а ты, Толя, что будешь делать летом?

В этот раз он был в сомнамбулическом состоянии, пришлось вопрос повторить.

— Не знаю, Варвара Петровна.

— Разве ты не обсуждал с родителями?..