— Са-а-анька…

— Вожжами ее, да как следует, да как следует, тогда будет знать!

— Куда ж она девалась? Ума не приложу… Санька!.. Вот непутевая!

— А я тебе сколько твержу? А все мимо уха… Она и есть непутевая! Совсем от рук отбилась. Бойка, дерзка… Вожжами ее!

— Вожжами да вожжами — у тебя одна присказка. А с ней надобно лаской. От ласки она шелковая.

— Ишь ты — лаской… Небось к моим доченькам не больно-то ласков.

— А с твоих что взять? Санюшка… Эх, беда! На базар ехать, а репа не копана…

— Попадись она мне, всю бы излупила!

— Вели своим подыматься, пусть помогут…

— Репу копать?! Рехнулся, старый! Надо же! Чего в его глупую башку лезет? Мои лебедушки сроду такого делать не приучены! Репу копать Марфуше с Любашей? Надо такое придумать! А твою Саньку найду, буду лупить, рук не пожалею.

И громогласно, да так, что от ее зычного голоса петух закукарекал, а куры со страха закудахтали, Степанида, Санькина мачеха, Заорала:

— Санька, чертова девка, сей минутой будь здесь! Отцу на базар ехать, иди репу копать!..

А в это время Санька, сидевшая на верхнем суке березы, скрытая от всех густой листвой, хмуро наблюдала за переполохом, который сама же учинила. Сидела угрюмая, потрясенная тем, что узнала нынче утром от соседской девчонки Параши. Услышанное трахнуло ее по голове, словно обухом, словно шилом насквозь проткнуло сердце.

И сейчас, сидя на березе и чутким ухом прислушиваясь к голосу отца (до мачехи ей дела не было, мачеха и есть мачеха, что с нее взять?), она пыталась в его словах и поступках найти приметы тому, что ей у колодца рассказывала Параша.