Он не попал в немца потому, что, когда ком должен был уже полететь, он подумал: «а вдруг…» И не попал.

«А вдруг, – он подумал опять, – этот фашист убил моего отца? Этот и никакой другой?»

И он снова схватил ком мерзлой земли. Теперь этот немец уже не был для него просто человеком, который – переодень – ничем не будет отличаться от других людей. Этот немец отличался теперь всем. Он был врагом, смертельным врагом, который убил отца.

Мельком Алеша увидел, как рядом швыряли снег и землю Гошка и еще какие-то мальчишки. Потом камни полетели в пленных со всех сторон. Вся толпа с ненавистью и каким-то отчаянием швыряла в длинноносого, и он перестал смеяться, и он закрыл свой поганый рот, и он согнулся, закрывшись руками.

А мальчишки вокруг, и девчонки, и самые маленькие малолетки, и женщины, и даже какой-то старик с палкой кидали и кидали комья в немца.

Все целили в одного длинноносого, но камни летели мимо, в других пленных, и они тоже стояли согнувшись, закрывая лица руками. А тетки с винтовками топтались на месте и кричали:

– Перестаньте!

– Перестаньте!

Но толпа только сильней свирепела.

Наконец, длинноносый спрыгнул в яму, которую откопали пленные.

– Ура! – крикнул Гошка, и все мальчишки, которые были тут, поддержали его.

Только Алеша не кричал «ура!». И еще Толик. Алеша взглянул на Толика и увидел, как тот шевелит губами, будто стараясь сбросить с себя свою судорожную гримасу…

Женщины опомнились.

Они перестали бросать комья и, вытирая руки, стали расходиться.

Пленные начали подниматься, поправлять пилотки, стряхивать с шинелей землю. Только длинноносый все еще сидел в яме, закрывшись руками.

– Пошли, – сказал Алеша. Руки у него дрожали.

– Эсэсовец, – уверенно сказал Гошка. – Или офицер.

– Все равно гады, – сказал Алеша и подумал, что вот он и заглянул внутрь этого фашиста.

Толик молча шел впереди, так и не сказав ни слова, и лицо его тоже нельзя было разглядеть.