Алеша открыл форточку и хлебнул глоток мороза.

На улице было так тихо, что слышалось, как лают собаки в Макарье, заречном селе. Красногрудые снегири усыпали прибрежные тополя, и было похоже, будто розовые яблоки перекатываются с ветки на ветку.

После уроков прибежал Гошка, и из нижнего ящика стола Алеша осторожно достал картонную коробку.

– Эх, красотища! – застонал Гошка, когда Алеша открыл ее. В коробке были елочные игрушки. – Они теперь как золото – нигде не купишь, разве только на рынке, игрушечка – за кусок хлеба. Эх, красотища! – повторил Гошка, развешивая золотые шары, маленьких стеклянных дедов-морозов, серебряные длинные бусы.

Но когда все игрушки развесили, елка оказалась почти пустой. Алеша пошел в чулан, вытащил какие-то старые книжки, остатки цветной бумаги, достал клей и начал делать бумажных солдатиков. Сперва они получались какими-то неуклюжими, но потом Алеша вспомнил книжку про Суворова, вытащил ее и стал делать солдатиков, похожих на суворовских. Пушистые перья на шлемах у офицеров, высокие барабаны, острые шпаги…

Гошка взялся помогать ему, но у него ничего не выходило, и он топтался просто так, без дела.

– Лёх, – спросил он вдруг. – А тебе твоя мама ничего не говорила?

– Чего ничего? – спросил Алеша.

– Ну… Это… Будто у тебя новый отец будет…

– Как это? – спросил, вставая, Алеша, и словно что-то хлестнуло его по лицу.

Гошка смотрел на Алешу испуганно и виновато.

– Как это? – переспросил Алеша и тут же засмеялся. «Ну и ну, – подумал он, – ну и Гошка…»

Гошка тоже засмеялся. Правда, вышло это у него как-то странно. Будто вовсе и не смешно ему было.

Потом Гошка заторопился.

– Надо ведь еще переодеться, – сказал он.

Будто переодеваться надо полдня.

Пришли мама и Вера Ивановна и сразу стали стряпать – подумать только! – пельмени. Мама достала немного муки в столовой, и хотя пельмени стряпались с картошкой и капустой внутри, все равно, само даже слово – пельмени! – вызывало сладкие слюнки.