Господин Рикерт жил вместе со своей матерью, милой, приветливой старушкой; голова у неё была вся в белых кудряшках, а голосок как у девочки, и по всякому малейшему поводу она звонко и весело смеялась.

— Ты всё такой печальный, мальчик, — сказала она Тиму. — Так не годится. Да ещё в твоём возрасте! Ещё успеешь узнать, что жизнь не так сладка. Правда, Христиан?

Сын её, директор пароходства, кивнул и тут же, отведя мать в сторону, объяснил ей, что с мальчиком, судя по всему, случилось какое-то ужасное несчастье и поэтому он очень просит её обращаться с ним как можно бережнее.

Старушка с трудом поняла, о чём толковал ей сын. Она выросла в обеспеченной, жизнерадостной семье, вышла замуж за обеспеченного, жизнерадостного человека, и старость у неё была тоже обеспеченная и жизнерадостная. Она знала об узких переулках в больших городах только из трогательных историй, над которыми проливала горькие слёзы, а про ссоры, зависть, коварство и тому подобные вещи слыхом не слыхала да и не хотела слышать.

Всю жизнь она оставалась ребёнком. Она была словно вечно цветущий голубой крокус.

— Вот что, Христианчик, — сказала она сыну после того, как он рассказал ей всё, что знал, — пойду-ка я немного погуляю с мальчиком. Вот увидишь, уж у меня-то он рассмеётся!

— Будь осторожнее, мама, — предупредил её господин Рикерт. И старушка обещала ему быть осторожнее.

Для Тима прогулки с ней оказались особенно тяжёлыми как раз потому, что он страшно привязался к этому милому ребёнку восьмидесяти с лишним лет. Когда она брала его за руку своей маленькой мягкой ручкой, ему хотелось подмигнуть ей и рассмеяться. Он даже подразнил бы её немного, как старшую сестру, — это ей вполне подошло бы.

Но смех его был далеко. С ним разгуливал по белому свету странный господин в клетчатом — богатый барон Треч.