Занавес опустился, и теперь в зале стало почти совсем темно. Только сквозь щёлочку в занавесе пробивалось немного света. Большинство ребят не поняли пролога и теперь шептались друг с другом, с нетерпением ожидая, когда же начнётся настоящее представление, только трое людей впереди, во втором ряду, сидели совсем тихо: каждый из них думал о своём. Старенькая фрау Рикерт сердилась, что она, оказывается, думает точно так же, как какой-то бродяга. Она была не слишком высокого мнения о бродягах, хотя и раздавала много денег нищим. Ей гораздо больше хотелось бы согласиться с королём — ведь он был такой серьёзный и такой грустный.
Господин Рикерт, сидевший справа от неё, вглядывался в полутьме в лицо Тима. Только один тоненький светлый луч падал на лоб мальчика, бледный, как у короля на сцене. Господин Рикерт боялся, что затея его матери оказалась не совсем удачной: ведь только вчера он видел, как Тим плакал.
У Тима была лишь одна мысль: «Только бы со мной сейчас никто не заговорил!» Его душили слёзы. И всё снова и снова в ушах его звучали последние строчки пролога:
Смеяться может… Может смеяться…
Занавес поднялся, и постепенно внимание Тима привлекла к себе очень бледная и очень серьёзная принцесса, выглядывавшая из окна замка.
В саду, окружавшем замок, как раз под окном принцессы, появился король-отец. Как только дочь его увидела, она тут же тихонько отошла от окна.
Его величество король сел на край бассейна у фонтана и стал петь грустную песню воде и цветам. Он жаловался им, что обращался ко всем знаменитым шутникам — шутам и дуракам — и испробовал все шутки, какие только есть на свете, чтобы заставить свою дочь рассмеяться. Но — увы! — безуспешно.
Потом король, вздыхая, поднялся. Дети в зале сидели не шелохнувшись.
Его величество бродил взад и вперёд по саду, сокрушаясь о себе и о своей дочери, а потом вдруг остановился и крикнул: