Около высокого стога прошлогодней соломы тропинка сворачивала вниз, к реке. Отсюда Катя всегда спускалась бегом, а потом, у большого валуна, раздевалась и — в воду. Вот и сегодня — только хотела разбежаться, как заметила, что из-за стога на тропку кто-то вышел. Пригляделась. Тот стоит, видимо, ждет. Солдат. Пилотка, шинель через плечо, в руке вещмешок. И сразу что-то заколотилось в ней, а ноги будто онемели: ни с места. Тот медленно подходил. А в ней все что-то билось и билось. «Ой, что это я? Неужели… Что это так громко стучит?» Глебов подошел.

— Это я, Катя… Испугалась?

— Нет… Это ты. Я угадала.

— А я тебя сразу узнал. Еще издали… Да что с тобой?

Он отвел ее к стогу. Катя опустилась на разостланную шинель.

— Все-таки испугал. Прости, — растерялся он. — Надо было издали окликнуть…

— Что ты… Я же тебя узнала. Правда, ты еще выше стал. И черный весь какой. Загорел.

— А ты… Все такая же. Не изменилась. Как услышал шаги, понял: ты! Слышу — бежишь.

Оба умолкли. Вокруг стояла особая, августовская тишина, насыщенная стрекотанием кузнечиков и шелестом реки. Она была жаркая, эта тишина. Все вокруг будто горело: и над соснами — алый месяц, и огненная рябь на черной воде, и сухая, дымная трава. От стога исходило обильное, душное тепло. Глебов рассеянно грыз соломину, думал о чем-то. Смуглое лицо его — показалось Кате — побледнело, осунулось.

— Катюша. Скажи, я — дурак? — спросил он.

— Нет.

— Нет? А знаешь, я ведь из-за тебя пришел. То есть к тебе. Не ждала?

— Из-за меня?

— Разве ты забыла? Все забыла, я вижу.

— Нет, не забыла. Не забыла! Только я не надеялась. Война… Годы целые… И мне все время не везло.